В некитайской историографии принято считать, что во времена династии Мин Тибет оставался независимым от соседа, в то время как в самом Китае историки придерживаются противоположной точки зрения. «Мин ши» утверждает, что императоры династии Мин создали институт внешнего надзора, в обязанности которого входило руководство тибетской администрацией в то время как тибетские официальные лица должны были подтвердить прежние должности и титулы, данные им ранее юаньским императором, а руководителям тибетских буддийских школ даровались новые высокие титулы[10]. Однако же, Таррелл В. Уайли считает, что цензура, действовавшая во времена, когда была написана книга, вынуждала автора исказить историю китайско-тибетских отношений ради прославления минских императоров[11]. В современной науке нет единой точки зрения о том, действительно ли Минская династия имела суверенную власть над Тибетом; в противовес тому выдвигается гипотеза, что речь шла о чисто формальном сюзеренитете, но отношения прервались окончательно, когда император Цзяцзин (1521—1567) принялся принуждать придворных исповедовать конфуцианство в ущерб буддизму[11][12][13]. Хельмут Хоффман полагает, что минское господство над Тибетом имело чисто номинальный характер, и по сути дела, сводилось к тому, что при Минском дворе время от времени появлялись тибетские эмиссары с приношениями для правящего императора, а тот имел формальное право даровать титулы правящим ламам при том, что не мог реально вмешаться в дела управления[14]. Ван Цзявэй и Ньима Гьялцен, не соглашаясь с подобным предположениям, утверждали, что власть Минского императора над Тибетом была вполне реальной и тибетцы не передавали по наследству дарованные императором титулы, но вынуждены были посещать Пекин, чтобы получать их из рук императора[15]. Мелвин С. Голдстейн в свою очередь, пишет, что династия Мин не имела подлинных рычагов воздействия на Тибет, так как многочисленные титулования, полученные тибетскими руководителями, бывшими уже у власти, не давали им дополнительных полномочий, как то было во времена Юаньской династии; с его точки зрения «Минским императорам приходилось считаться с реальным положением вещей».[16] Некоторые исследователи также указывают, что во многих работах недооценивается религиозная составляющая в отношениях Минского двора с тибетскими ламами[17][18]. Другие обращают внимание на торговый аспект отношений, замечая, что из-за постоянной нужды в лошадях, династия Мин придавала исключительное значение меновой торговле, где лошадей получали в обмен на китайский чай. Идут также споры о том, насколько мог Минский двор де-факто влиять на сменявшие друг друга у власти кланы властителей Тибета — Пхагмодру (1354—1436), Ринбунг (1436—1565), и Цангпа (1565—1642).[19][20][21][22][23][24]

В течение XIV столетия предпринималось несколько попыток вооруженного вторжения в Тибет, но его жители успешно отражали подобные вылазки[25][26]. Патрисия Эбрей, Томас Лэйярд, Ван Цзявэй и Ньима Гьялцен единодушны в том, что Минская империя, в отличие от Монгольской, не имела на тибетской территории постоянных гарнизонов[22][27][28]. Император Ваньли (1572—1620) пытался, начиная с 1578 года, строить отношения с соседями на принципах монголо-тибетского альянса, что в свою очередь обусловило Цинскую (1644—1912) политику по отношению к Тибету и оказанную в это время поддержку Далай-ламы и желтошапочной секты[11][29][30][31][32]. В конце XVI столетия, под предлогом защиты желтошапочной веры, монголы постоянно наращивали своё присутствие в Амдо, и в конечном итоге Гуши-хан (1582—1655) полностью покорил Тибет в 1642 году.